[ajax_load_more]

Созвездие креста.

Очерк по книге: Дмитрий Мережковский. Иисус Неизвестный.

Рецензент: священник Сергий Малышев

Иисус вчера и сегодня и вовеки тот же (Евр. 13, 8)

Книга Дмитрия Сергеевича Мережковского, русского мыслителя, поэта, прозаика, представляет интерес не как пособие по догматическому богословию. Книга ценна отношением автора к Священному писанию — поразительно вдумчивое, трепетное, неравнодушное.
Зачастую верующий человек не готов ответить на вопросы людей нецерковных. И даже не потому, что у нас мало знаний. Ситуация более плачевна: мы просто не пытаемся размышлять над книгами Библии. Малое знание не порок: святая Фотина у колодца искренне призналась Спасителю в своём незнании. Она не понимала, кто прав: израильтяне или её соотечественники? Где же всё-таки нужно поклоняться Богу — в Иерусалиме или на горе Гаризим? Но потому и получила откровение от Христа, что размышляла, думала о правильности веры. Малыя знания — не беда и не порок. Порок — нежелание думать и знать.
Внимательно ли мы читаем Евангелие? Вдумываемся ли в каждую строку? Вот об этом книга Дмитрия Мережковского. Об этом и очерк.


-1-

«Сердце человека – тоже «незаписанное слово Господне» …»
«С мертвой точки сдвинется евангельская критика, а может быть, и все христианство, только тогда, когда заглянет за черту Евангелия, туда, где последний свидетель соглашается с первым, Иоанн – с Марком, где вместо четырех Евангелий – одно, «от Иисуса», и где, среди восходящих из-за горизонта, невидимых звезд, таинственнее всех мерцает созвездие Креста – оба неба, дневное и ночное, соединяющий знак: Иисус вчера и сегодня и вовеки тот же (Евр. 13, 8).» (Д.М.)

Сколько раз православный христианин прочитал за жизнь Четвероевангелие? Бессчётное количество раз. Но сколько бы мы не читали эту книгу, в ней всегда остаётся много мест terra incognita, и есть немалое количество строк, на которые мы закрываем глаза: они кажутся нам или бессмысленными, или жестокими, или просто непонятными. Мы не рассуждаем о них, потому что они не укладываются в нашей голове. И мы так живём; нам удобно жить с закрытыми глазами. Но люди малоцерковные нас принуждают открыть глаза: «А почему так странно сказал Господь в Евангелии?» И тогда мы не знаем, что ответить…

«Слепо читают люди Евангелие, потому что привычно… Две тысячи лет люди спят на острие ножа, спрятав его под подушку — привычку. Но «Истиной назвал Себя Господь, а не привычкой». (Д.М.)

Люди малоцерковные ищут истину. В голове рождаются смутные мысли: говорят, что есть в Кембридже спрятанное Евангелие. Там – настоящий текст. И люди уходят из православия, потому что у них нет… текста кембриджского Евангелия… Забывая о том, что у них есть Христос! Он был всегда, есть и будет… ныне и присно и во веки веков… Не зависимо, есть ли у нас вообще книга… Издана ли она в типографии Московского патриархата или спрятана где-то в Кембридже. Увы, мы стремимся к книге, но не к живому Христу. Евангелие – самая дивная, самая высокая, самая чистая книга на земле. Но и она не заменит собою Христа – Бога Живого!

«Первую ступень к высшему познанию (гнозису) полагает ев. Матфей в удивлении… как учит и Платон: „всякого познания начало есть удивление“», — вспоминает Климент Александрийский, кажется, одно из «незаписанных слов Господних», agrapha, может быть, в утерянном для нас, арамейском подлиннике Матфея:

Ищущий да не покоится…

пока не найдет;

а найдя, удивится;

удивившись, восцарствует;

восцарствовав, упокоится». (Д.М.)

A priori  мы считаем, что Четвероевангелие пришло к нам с небес. Как толкует “мирская мифология” изображения ангелов рядом с евангелистами? Ангелы пришли и «диктовали», а евангелисты записывали. Потому в Евангелии ничего не может быть такого, что вызывает сомнение. А вот у новообращённых сомнения есть: ну почему человеку враги домашние его? Как понимать эти слова?

Но вот что пишет Дмитрий Мережковский… Апостол Пётр узнал, что христиане начинают писать Евангелия. И никак на это не отреагировал. Странно? Почему так? А ответ прост: тем петровским христианам не нужно было евангелие, поскольку с ними совсем недавно был Сам Бог Христос. Какая книга заменит Бога? Поэтому апостол Пётр остался равнодушен к попыткам людей написать о Боге. Но прошло несколько лет, и выяснилось, что люди стали что-то забывать, что-то переиначивать… Появилась настоятельная необходимость иметь начертанное на бумаге Божественное Откровение – Новый Завет. Написано оно было на основании уже существующих книг о Христе. Иное было отбраковано – Апокрифы. А вот четыре Евангелия стали каноническими. Но авторы опирались на предшественников, и потому   четыре книги Евангелия не одинаковы. А переводы с переводов оказались ещё более разночитаемы. Дмитрий Мережковский приводит пример того, как меняется в зависимости от перевода смысл текста:

«Иисус не мог сотворить там (в Назарете) никакого чуда» – так в нашем каноническом тексте (Мк. 6, 5), а в древнейших Италийских кодексах (Italocodices): «Иисус не сотворил там никакого чуда», non faciebat – в том смысле, конечно, что «хотя и мог сотворить, но не хотел». Разница опять огромная, и сгладить ее можно только очень грубым насильем, сломав или притупив божественное острие Слова…» (Д.М.)

Или ещё другой пример: «Talitha koumi значит не «девица, встань», а «девочка, проснись». Страшное чудо воскресения как детски просто, понятно, естественно, в этом слове, детски простом. «Встань, девица», – душа молчит, спит мертвым сном; «девочка, проснись», – душа воскресает, просыпается.» (Д.М.)  Да, «девочка, проснись» — как тепло! А главное – содержит указание, что смерть – сон, от которого человек просыпается… но в несколько ином состоянии – вначале без плотного тела, а потом, после Второго пришествия, уже с телом обновлённым. Всего два слова, но они содержат едва не все наши знания о воскресении и жизни после смерти. Девочке Христос даровал жизнь в том же самом теле, в каком она и жила. Спросите православных христиан, к чему они должны прежде всего готовиться при земной жизни? Подавляющее большинство ответит: к смерти! Но не к смерти мы должны готовиться, а к вечной жизни и встрече со сладчайшим Другом и Братом нашим — Христом! Готовиться к смерти и готовиться к жизни вечной, думать о последних днях или думать о днях грядущих — по-разному прожить жизнь земную.  “Девочка, проснись!” — проснись, наша душа, в каждом человеке…

Новообращённый, впервые взявший в руки книгу, или вовсе человек некрещёный, но пытающийся докопаться до истины, вопрошает: «Был ли Иисус?» – на этот вопрос ответит не тот, для кого Он только был, а тот, для кого Он был, есть и будет.» (Д.М.) Но беда не в нашем сомнении, — говорит Дмитрий Сергеевич, — а беда в нашем желании, чтобы Бога на земле… не было! Представить, что Он был и есть на земле нашему обывательскому сознанию страшно. Это ко многому обязывает нас. А удивление вызывает не восторг, но, увы, ужас: Бог рядом со мной?! Лучше и проще так… без Него. Пусть Он будет где-то … далеко… на Небесах… И вот тогда можно рассуждать, спорить, возмущаться: отчего верующие держат Четвероевангелие, как знамя? Там столько «погрешностей»! И невдомёк, что верующие ценят сию книгу не за букву, а за Дух!

«Был ли Христос, в голову никому не пришло бы спрашивать, если бы уже до вопроса не помрачало рассудка желание, чтобы Христа не было»,(Д,М,)

«Сегодня Мне надо быть у тебя в доме». Наступит час, и мы услышим эти дивные слова от Господа. Сей миг поменяет всё в нашей жизни. Но… к этому животворящему мигу надо прийти, надо пройти долгую дорогу веры. Тому, кто знает, вера уже не нужна. Вера нужна тем, кто ещё не знает. Мы никогда не слышали о вере Богородицы во Христа. Она знала Тайну Божию, знала, что стала земной Матерью Господа. Ей не нужна была вера! Что касается апостолов, братьев… — даже те, кто был рядом с Ним, Его не поняли и не приняли, не всегда верили.

«Те, кто со Мной, Меня не поняли». Они жаждали веры. И как не хватало её; особенно, когда Бог умер на кресте! Бог – умер? Немыслимо! Как сохранить веру?

Для апостолов вопрос о сохранении веры был животрепещущим до тех пор, пока не укрепил их Святой Дух. Но мы не поставлены в такую острую ситуацию. Поэтому мы всё более отдаляемся от Христа. Знания о том, что Господь рядом — нет. Вера — она быстро слабеет, тает “аки снег”. И тогда мы   пытаемся понять Евангелие с точки зрения своего земного рассуждения — не знания, а умствования: а что здесь не так? Может быть, есть разночтения, погрешности? А как же, если есть эти самые разночтения, воспринимать слова верующих о том, что все Евангелия “даны с небес”? Да, это тоже есть рассуждение над текстом Евангелия, но  имеющее знак минуса, а не плюса: мы изучаем Евангелие не для того, чтобы верить, а для того, чтобы отречься от Бога.

«Кажется, Гёте больше любит христианство, чем Евангелие, и Евангелие – больше, чем Христа, но вот, и он знает, что, «сколько бы ни возвышался дух человеческий, это (жизнь и личность Христа) никогда не будет превзойдено» (Д.М.). Заметим сразу расстановку ценностей! Что и мы любим в первую очередь? Может быть, христианство и Евангелие. А нужно? А нужно в первую очередь любить Христа. А на втором месте уже будут Евангелие, каноны и прочее..

«Мученики», martyrioi, значит «исповедники», «свидетели», – конечно, Христа. Может быть, они-то и обладают этим нам недостающим опытом; они-то, может быть, и знают о жизни Христа, чего мы не знаем.

Знает о ней св. Юстин Мученик, говорящий римскому кесарю с большим достоинством, чем Брут: «Можете нас убивать, но повредить нам не можете».Знает св. Игнатий Антиохийский (около 107 г.), когда, идя на арену Колизея, молится: «Я, пшеница Господня, смолотая зубами хищных зверей, хлебом Твоим, Господи, да буду!»Знают и Мученики Лионские, 177 года: если бы так твердо не поверили они, что все частицы брошенного в Рону пепла от их сожженных тел Бог соберет, в воскресение мертвых, и образует из них точно такие же тела, какие были у них при жизни, но уже «прославленные»; если бы жгущий их огонь, терзающее железо не были для них менее действительны, осязательны, чем тело воскресшего Господа, то, как знать, перенесли ли бы они муки свои с такою твердостью, что на следующий день сами палачи, обратившись ко Христу, пошли за Него на те же муки?» (Д.М.) Они знали нечто большее, нежели знаем мы. Поэтому им не нужно было «укреплять веру». А мы, лишённые некоего знания, способны лишь изумляться, ужасаясь: как они могли всё это выдержать? И, главное, зачем?!

В каждом человеке живёт Господь. В каждом человеке есть искра Божия. Как привычны нам эти слова… Меж тем, произнося их, мало о них задумываемся. Только дойдя до самой глубины себя, мы увидим в себе Христа. Христос во мне!.. Как могу Его опорочить?

«Все это значит: чтобы лучше узнать жизнь Христа, надо лучше жить; как поживем, так и узнаем. «Знал бы себя – знал бы Тебя», noverim me, noverim te. Каждым злым делом мы доказываем – «исповедуем», – что Христа не было; каждым добрым, – что Он был. Чтобы по-новому прочесть Евангелие, надо по-новому жить». (Д,М,)

Христианство, живущее в нашем сознании, ничего от нас не требует кардинального: нужно только ходить в храм, носить нательный крест, читать утренние и вечерние молитвы, держать посты. А вот Христос требует. Каждый человек без остатка обязан посвятить себя Богу, а значит стать лучше. Нужно изменить себя до последней капли крови, до последней клетки тела. Проще быть христианами, нежели любящими Христа… Впрочем, люди даже из-за названий смогли уйти в ересь: было учение “христовых” в противоположность учению христиан. Вот только замена букв без изменения сердца мало что даёт хорошего.

Любящий Христа не уйдёт в ересь. Что такое ересь? Ересь — это часть, невозможность принять всё целиком. Христову, божьему человеку не нужна часть. Потому что Бог- это не часть жизни, а сама жизнь. Бог – это всё. А христианин, Христа не любящий, не знающий, легко уклоняется. Сколько христианских течений существует ныне? Это всё потому, что каждый себе выбирал какую-то часть, которая была для него удобней и легче.

Чтобы сохранить православный канон, Церковь вынужденно приняла константу. Это, отмечает Дмитрий Мережковский, и хорошо – не даёт неграмотному сознанию уйти в дебри, но и плохо: мешает думать, искать. Нарушение канона стало преследовать христиан страхом. «Только вместе с Каноном, родился и рос в веках страх незаписанного в Евангелии, «неканонического», так что в XVI веке протестантский богослов Бэза (Beza), найдя в Лионском монастыре Св. Иринея Codex D, иудеохристианский архетип 140 года, – следовательно, на 250 лет древнее Канона, – со многими Аграфами, так испугался, что отослал его потихоньку в Кэмбриджский университет, с надписью: «Asservandum potius quam publicandum», «Лучше скрыть, чем обнародовать»; там он и скрывался двести лет, как свеча под сосудом.» (Д,М,)

Меж тем в памяти народной неистребимо остались аграфы – незаписанные слова Христовы. Сложно представить, что вся земная жизнь Христа умещается в четырёх книгах. Об этом же говорит и Иоанн: “Многое и другое сотворил Иисус; но если бы писать о том подробно, то, думаю, и самому миру не вместить бы написанных книг. Аминь”. Вот так заканчивает Иоанн своё Евангелие.

«Все записанные в Евангелии слова Господни можно прочесть в два-три часа, а Иисус учил не меньше полутора лет, по синоптикам, не меньше двух-трех – по Иоанну; сколько же осталось незаписанных слов! И сколько потеряно, потому что не нашло отклика в слышавших, – пало при дороге или на каменистую почву».(Д,М,)

«Мы должны помнить, что, прежде чем отлиться в форму, сделаться «Писанием», все Евангелие было «Незаписанным Словом», Agraphon, – расплавленным металлом. Это нам очень трудно себе представить, но без этого нельзя понять, что такое Аграфы, эти через края формы переливающиеся капли все еще кипящего металла…» (Д.М.)

«Чудный рассказ Иоанна о жене прелюбодейной (8, 1– 11), – тоже исключенный некогда из Канона Аграф, – в рукописях до середины IV века отсутствует, и еще бл. Августин считает его «Апокрифом», потому что в нем будто бы разрешается женщинам «безнаказанность прелюбодеяния», peccandi immunitas, и «слишком тяжелый грех слишком легко прощается». Церковь, вопреки Августину, вопреки Канону, себе самой вопреки, сохранила этот рассказ, не побоявшись милосердия Господня, и хорошо, конечно, сделала.

Вот по таким едва не потерянным для нас жемчужинам видно, какие могли уцелеть сокровища в Аграфах.» (Д, М,)

Церковная мысль менялась, а иной раз металась из крайности в крайность. Это нужно понимать, как процесс естественный. Но именно этот естественный поиск духа и мысли мы отрицаем. Нам проще либо закрывать глаза: есть современный нам канон и ничего не хочу знать…  Либо, напротив, злоупотреблять временными изменениями — кто уж в каких целях. Одни – для отрицания веры вообще: что эти христиане хотят доказать, если в самих Евангелиях есть противоречия; если в одном веке что-то требовалось по канону, а в другом то же самое церковью осуждалось?… И приводят нам пример таких противоречий: нельзя стоять на Литургии и не причащаться — нужно на Литургии просто молиться, а причащаться  довольно раз или, максимум, четыре раза в год; держать пост в субботу и воскресенье есть грех — держим пост, но лишь послабляем вином и елеем; маслособоруемся только перед смертью — маслособоруемся  ежегодно — маслособоруемся каждый пост… И так далее. Таких примеров можно, при желании, привести множество. Другие использовали подобные противоречия для доказательства своего мнения и опровержения чужого. И потрясали люди друг перед другом цитатами из канонических правил или неканонических источников: нужно так! А другие: нужно иначе! Кто-то знал на одну цитату больше…Следовательно, уже прав! Целые христианские течения строят своё учение, положив в качестве краеугольного камня страстную привязанность к цитатам из Священного Писания; например, евангельские христиане-баптисты.  При этом цитата из Писания воспринимается не как сделанный людьми перевод с другого языка, а как слова, непосредственно изошедшие из уст Божьих или апостольских. То есть, оспаривать цитату никто уже не имеет права.

«Около 200 г. Серапион Антиохийский сначала разрешил «Евангелие от Петра», а потом запретил его, узнав, что оно «заражено ересью гностиков»; сразу, значит, не подумал: «Четыре Евангелия, пятого быть не может». Следовательно, в начале III – в конце II века не был еще установлен, в позднейшем смысле, Канон; расплавленный металл Евангелия еще кипел». (Д, М,)

«Умными будьте менялами, — повторяет аграф, незаписанные слова Господни Дмитрий Мережковский, — вот, может быть, лучший эпиграф ко всем остальным Аграфам: умными будем менялами, чтобы избежать двух одинаково страшных и возможных здесь ошибок: медь принять за золото, а золото – за медь…» (Д. М.)

 Мы часто говорим «обожение, обоженный». Что это значит? Значит, стать, похожим на Христа. Но читая книгу Дмитрия Сергеевича, вдруг понимаешь: обоженый – это как обожжённый. Бог “обжигает” нас, как гончар обжигает глиняный горшок, меняя в корне вещество глины: из хрупкой она становится прочной. Обоженные-обожжённые, изменённые, мы становимся братьями Богу.

«Кто не несет креста своего и идет за Мною, не может быть Моим учеником», так у Луки (17, 37), – уже стынущий металл, а в Аграфе – еще кипящий:

Кто не несет креста своего, тот Мне не брат». (Д.М.)

Господь жаждет усыновить нас Богу, сделать нас Своими братьями. Не рабами и даже не просто друзьями, но братьями! Чтобы каждый из нас мог сказать: я – дитя Бога.

«В чем вас застигну,в том и буду судить.

Трудно поверить, что слова этого нет в Евангелии, так оно памятно-подлинно, может быть, потому, что Им Самим, в человеческом сердце написано. Раз услышав, уже никогда не забудешь этого страшного слова, а если, живя, и забудешь, то, умирая, вспомнишь.» (Д. М.) Конечно, кто из нас не знает этих слов? Любого православного разбуди среди ночи, как говорится, и попроси процитировать – скажет без запинки. А этих слов в Евангелии нет. Но мы их не боимся. Мы не боимся «нарушить канон». Наверно, воистину слова сии Им Самим в человеческом сердце написаны…Кстати, откуда эта поговорка: хоть среди ночи разбуди? Не из притчи ли об умных девах берёт она своё начало?

«Первое прошение молитвы Господней в Евангелии: «да святится имя Твое», так «пыльно-привычно» для нас, что уже почти ничего не значит; произнося его устами, мы уже не слышим сердцем, как шага своего в пыли. Но Аграфом сдунута пыль:

Да снидет на нас и очистит нас Дух Святой.

Вынута свеча из-под сосуда, и новым светом озарилась вся молитва. Третье, главное прошение:

Да приидет царствие Твое, —

только теперь получает новый, «удивляющий» смысл: это уже не первое, бывшее царство Отца, не второе, настоящее, – Сына, а третье, будущее, – Духа.

Пыль сметена с дороги человечества, всемирной истории, дыханием Духа, и громового шага Его кто не услышит?» (Д.М,)

А вот далее следует не совсем привычное для большинства… Что это? Ересь? Не будем спешить с выводами. Возможно, нам удастся понять мысль древних христианских логий (логия — в переводе “слово”, “учение”; так называют древние свитки, книги, содержащие в себе то или иное учение).

“Матерь Моя – Дух Святой.”

«Судя по тому, что слово это внятно если не сердцу, то хоть уху человеческому, только на родном языке Иисуса, арамейском, потому что только в нем слово Rucha, «Дух», не мужского рода, как по-латыни, и не среднего, как по-гречески, а женского, Аграф этот один из древнейших и подлиннейших, арамейских logia. Но что с ним делать, мы не знаем, хотя он и касается основного христианского догмата – опыта – Троицы…” (Д,М,)

Если мы будем воспринимать данные слова, сообразуясь с человеческими представлениями о мужчине, женщине, то очень погрешим против догматов, против Символа веры. Ибо ежедневно исповедуем: “…иже от Отца рожденнаго прежде всех век”. Получается, что либо мы скажем: Мережковский не прав, он пользовался апокрифами, согрешил против догмата; либо сами нарушим догмат, утверждая, что Иисус Христос родился не от Отца.

Но давайте вспомним первый урок Дмитрия Сергеевича: нужно уметь делать правильный выбор, определяя для себя главное. Всё дело в правильной расстановке ценностей. Итак, выбор ценности… Пример: что для нас главное — Христос или Евангелие? Христос. А теперь поставим вопрос иначе: что для нас важнее — Бог или наши человеческие представления о Нём? И вот тут может оказаться, что для нас главное, увы, наше человеческое воображение, а не Сам Господь.

Если мы всё же скажем, что для нас важнее Господь, а не наши размышления о Нём, то начнём с главного: Бог непознаваем. Вот и весь ответ. Было бы глубочайшей ошибкой представлять Его в виде привычных нашему сознанию мужчины или женщины. Бог в своей сущности непознаваем — вот первое и главное. Как может ум человеческий объять то, что больше нас?

А теперь второе: “И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божьему сотворил его; мужчину и женщину сотворил их” (Бытие. 1; 27). Если человек — это мужчина и женщина, и оба они являются Образом Божьим, следовательно, и мужское, и женское начало заключены в Боге. Говоря земным языком, люди — это как бы два разных отблеска от одной и той же Божественной энергии.  За годы священной истории, истории вселенной и человечества то одна, то другая часть энергии являла себя более значимо и ярко для нас.

И потому, скорее всего, не является ошибкой или опиской употребление в древних рукописях слов “Дух Святый” то в мужском роде, то в женском, то в среднем. Так изменялась Божественная энергия, исходящая из единственного источника — Бога Отца. Мы не можем рассуждать о сих вещах. Они не познаваемы для человека смертного, земного. Для нас, людей, Дух Святый не может быть ни женщиной, ни мужчиной в обычном земном представлении, но может нести в Себе те или иные Божественные свойства.

Выше говорилось, что в определённые периоды бытия  более ярко проявляло себя то мужское, то женское начало. Так, например, в момент Боговоплощения женское начало оказалось решающим: именно Богородица, Матерь Божия, юная Дева, приняла в Себя Самого Бога. И это было предречено Богом.

Был и второй момент, когда женское начало сыграло важнейшую роль…Возможно, этот момент — такой же страшный, как будущие годы перед Вторым Пришествием, если измерять по мере отчаяния, крушения надежд, уничтожающему душу сомнению… Это время, когда всё человечество было погружено в хаос и трепетало от страха и ужаса: Тот, кого считали Мессией, — распят и умер. В те страшные часы мир спасся верой нескольких женщин — восстанавливающее жизнь животворящее начало. “Зело рано”, трепеща от немощи физической: “кто отвалит нам камень от гроба?” — они всё же пришли ко Гробу Господню. Не этим ли спаслось человечество? Не эта ли женская немощь пересилила весь хаос, покрывший мир, ибо люди распяли Бога? Почему мироносицы шли к пещере-Гробу? Может быть, чтобы отдать Учителю, как человеку, последнюю дань уважения и любви. Может быть, потому что всё же верили в слова Спасителя о Его Воскресении. А может, просто думали: наше сердце не могло ошибиться; Христос — Господь. И хотя Он и умер на кресте, но Бог как-то всё устроит, всё образуется и эти страшные дни, часы для мира закончатся.

Итак, мы выяснили, что Бог в Своей сущности — непознаваем. И всё в Боге — и мужское, и женское. И Дух Святый исходит от Отца, проявляя Себя так, как угодно Божеству. И Сын, потому же, рождается от первопричины Отца. Но чтобы выразить неясное для человеческого ума, в древних рукописях могли использовать привычное слово “Мать”. И Отец, и Мать, — всё едино в Боге. И, возможно, действительно истинно замечание Мережковского, что Христос намеренно называет в Евангелии  земную Матерь Свою Марию не “Мама”, но “Женщина”. Он воплотился от Неё, но не Она дала Ему жизнь. Христос — Сын Божий. И вот пред нами открывается одна из незнакомых нам доселе скорбей Богородицы: иметь  женщине сына, но знать, что  не может считать Его, в земном нашем понимании, за своего ребёнка. Это тоже было оружием, что пронзало Её сердце. А Она смиренно терпела и любила, как мать любит сына… и Бога.

 Очень часто не только в древних языках, но и в нашем современном слова “дух”, “душа”, “жизнь”, “живот” употребляются в одном и том же смысле, хотя грамматический род этих слов — разный: слово “дух” и “живот” (то есть “жизнь”) — мужского, слова “душа” и “жизнь” — женского рода. Но мы их практически не разделяем по смыслу, когда говорим о жизни и смерти, и совсем не обращаем внимания на их род. То есть, для нас главное смысл, а не грамматический род! Вполне возможно, что то же самое мы можем наблюдать и в древних логиях.

И всё же Анастасий Синаит говорит в своих Словах 1, 2, 3 о человеке так: Адам уподоблен Богу Отцу, Ева уподоблена Богу Духу Святому, а дети наши уподоблены Богу Сыну. Человеческая семья уподоблена именно такой Троице. Если Анастасий Синаит говорит так, значит имел основание на данное мнение.

Есть ли в современном богословии подобные мысли? Привожу цитату из статьи Ю. В. Максимова «Женский образ Духа Святого у святых отцов и писателей ранней церкви». (Х международные Рождественские чтения. 2002г)

«В Ветхом Завете для обозначения «Духа» употребляется слово «ruah»; в то время как на арамейском это слово исключительно женского рода, на древнееврейском оно иногда может быть мужского рода. Однако из 84 случаев использования в Ветхом Завете слова «дух», в контекстах, традиционно понимаемых как указания на Святого Духа, 75 раз оно является или явно женским или неопределённым (из-за недостатка глагола или прилагательного). Только девять раз это слово употребляется как существительное мужского рода.

Это предпочтение формы женского рода в контексте, где речь идёт о Духе Божием, независимо от того, что именно под этим выражением понималось читателями Священного текста в то или иное время, указывает, что идея женственности, какой-то её оттенок считался более уместным и более верным для отображения представления о едином непостижимом Боге…»

«Мужчина и женщина, как учит Библия, созданы по образу Божию…, и это становится ясным только в свете догмата о Троице… в Божественном замысле мужчина и женщина отображают и представляет тайну Святой Троицы»… «тринитарная модель жизни — это отнюдь не единство на уровне естества, но соединение в любви свободных и отличных друг от друга ипостасей. Таким образом, различие полов обусловлено необходимостью выразить в рамках тварной природы образ жизни нетварного»…

Согласно православному вероучению, Божественные Ипостаси едины во всём, а отличаются иным образом бытия… В некотором роде вполне корректно рассмотрение мужественности или женственности как иного образа бытия одной и той же человеческой природы.»

“В послепленную эпоху в Израиле получило развитие представление о персонифицированной Премудрости. В 8-й гл. книги Притч она предстает как личность, которая сотворена раньше всего остального и помогала Богу в творении. «Она есть дыхание силы Божией и чистое излияние славы Вседержителя: посему ничто оскверненное не войдет в нее. Она есть отблеск вечного света и чистое зеркало действия Божия … Она – одна, но может все и … все обновляет» (Прем. 7.25-27). (ссылка)

Мы помним слова, обращённые к Деве Марии: снидет на Тебя Дух Святый и зачнёшь во чреве. Но посмотрим на вышеприведённую цитату: 75 раз слово Дух Святый имеет женский род, а вот 9 раз употреблено в мужском роде.  Здесь скрыта тайна. Какая? Об этом вряд ли земной человек может сказать истинно. Во всяком случае, ясно одно: Богу угодно было в тот или иной момент проявлять Себя именно так, а не иначе.

В 19 веке получила распространение теория о Вечной Жене, Вечной Женственности. Образ, рождённый в умах богословских философов, очень земной. Поэтому мало пригоден для объяснения неземного. Ведь, как уже говорилось, Бога невозможно делить и представлять себе в виде мужчины или женщины. Малое не может объять большое, и ум человека не познает Бога.  Бога Отца не положено изображать вовсе. А Бога Духа Святого мы привыкли представлять в виде голубки. Да,  Святый Дух в таком образе являл Себя людям, но это вовсе не значит, что Он выглядит всегда именно так.  Как замечает апостол Пётр в 1 Послании к коринфянам: “…Мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем; Когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится…Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно…” (Гл. 13; 9 – 12).  

Если Святому Духу более присуще женское начало и именно Святому Духу уподоблена, по Анастасию Синаиту, женщина, то кто более из земных женщин похож на Первообраз —  Святый Дух? Конечно, Богородица, земная Матерь Бога нашего, Дева Мария. Возможно, так долго и не приходил Господь на землю, пока не появился на земле чистейший образ третьей ипостаси Троицы Пресвятой,  Духа Святаго — дочь пресветлых родителей Иоакима и Анны. Эта Дева, “чистейшее сияние славы Божией”, была родителями выстрадана, омыта слезами, просветлена нескончаемой молитвой за долгие горестные годы бесплодия. Долгие годы скорби были тем “кипящим металлом”, из которого потом “отлилась” душа необыкновенного ребёнка — истинного образа Божьего. По одной из точек зрения, существующих в православии, не только тело, но и душу ребёнка творят родители: отец и мать. Иоаким и Анна родили чистейшую душу…

Евреи ждали Мессию. От какого-то семейства должен был Мессия прийти на землю. “Вдруг от нашей семьи?” — так трепетно думали многие в Израиле. Но только не те, кто был бесплоден. О таких семьях говорили: вот род порочный, Господь лишил их потомства, не через них придёт Мессия -это уж точно! Они вычеркнуты из “списков” потенциальных спасителей Израиля. Но, родив долгожданную дочь, Иоаким и Анна стали спасителями всего человечества.

Итак, мужское, и женское начало — оба заключены в Божественном. И, вполне возможно, именно женственность, материнство, милосердие, красота,  гармония   более всего восходят к третьей ипостаси Троицы — Святому Духу и именно через эту третью ипостась более всего изливаются в мир. Из всех дочерей человеческих в высочайшей степени одна дщерь, благодаря чистоте своих родителей, смогла уподобиться Божьей Премудрости — плоть от плоти и кровь от крови Иоакима и Анны, сей супружеской четы, которая слезами омыла и страданиями освятила красоту своей долгожданной дочери.  Кто знает, возможно не случайна традиция православной церкви в день Успения Пресвятой Богородицы славить икону Премудрости Божьей. Умерла и взошла на Небеса Та, кто явилась как… “отблеск вечного света и чистое зеркало”…

«Только ли на небе Христос? Нет, и на земле:

Камень подыми, найдешь Меня; древо разруби, – Я в нем.

Им создано все; как же не быть Ему во всем?

Как же говорят влекущие нас к себе, будто Царствие (Божие) только на небе? Вот уличают их птицы небесные, и всякая тварь подземная, и всякая тварь земная, и рыба морская: все влекут нас в Царство (Божие).

Вот что значит у Марка:

Был с зверями,и Ангелы служили Ему.(Мк. 1, 13.)» (Д.М.)

То есть, были животные и рядом — ангелы. Единый мир. Единое Царство. Так должно быть.

Речь идёт не о пантеизме — философское учение, утверждающее, что мир и Бог — практически одно и то же. Богом не является дерево или цветок, капля воды или океан. Хотя Божественные энергии наполняют весь мир. Но Бог и Его энергии так же не одно и то же. Есть такое понятие имманентность (с латинского: пребывающий в чём-либо). Означает оно, что Бог присутствует в мире через Свои энергии. Так Бог приоткрывает Себя людям. В мире Он присутствует посредством энергий, но сущность Бога остаётся для нас непознаваемой, недоступной — трансцендентной.

Речь, однако, в данном случае идёт о другом.

 В нашем обывательском сознании действительно больше закреплено, что Бог – на Небе, а Царство Небесное и Царство Божье — одно и то же. И, конечно, оно далеко и высоко. Мы так и детям объясняем: «Вон там на Небе живёт Бог!» Поскольку не только небо, но и земля принадлежит Ему, то кроме Царства Небесного есть, по крайней мере, должно быть Царство Божие, земное. Это центральная мысль Мережковского: наша земная жизнь должна служить построению Царства Божьего, созиданию его на земле. Начало оно имеет в сердце каждого человека. Можно, используя богословский термин, сказать, что Царство Божие тоже имманентно: пребывает в человеке и изливается из него в мир. Видим такие ступени Божьего Царства: от Бога через Божьи энергии к человеку. А из человека — в мир, освящая всё вокруг нас. И вот тогда — и звери мирны, и ангелы рядом, и люди служат друг ругу. Но наше сознание дальше своего обычно-земного государства не распространяется: мы не думаем о построении Божьего Царства на земле. (Его и невозможно построить, но речь идёт о стремлении к идеалу, что должно быть для человека естественным). У некоторых сознание очерчивает ещё более узкий круг для своей деятельности и останавливается лишь на семье… или ещё хуже — на собственной персоне.

«Сущего с вами, живого, Меня вы отвергли, и слагаете басни о мертвых».

Мы до предела облегчили свою роль. Да, без Бога не было бы нас. Бог даёт нам всё, саму жизнь. С этим каждый из верующих согласится. Но! Ведь и нас, людей, Господь для чего-то создал.  Для чего? Чтобы мы были Ему соработниками. В нашем   воображении Бог стал чуть ли не существующим для нас:  живёт Бог, чтобы слушать наши стенания и исполнять наши мольбы. И, порою, именно люди, не знающие Бога (взгляд со стороны!), вдруг понимают: что и мы существуем для Бога.

Мы часто говорим: Богу не нужны наши молитвы, наши службы. Он проживёт и без нас. Конечно, проживёт! Но Он так не захотел: Он решил нас сотворить для Себя.  Однако Он сотворил нас не только для того, чтобы мы исключительно лишь творили молитву, плакали да стенали и утешали себя наличием скорбей: без скорби ведь венец не дадут! — но чтобы мы стали детьми Божьими и доказали это своими делами и всей своей жизнью: несли часть Божьего дела на земле — растили на земле Царство Божье… чтобы из крошечного зерна горчичного выросло древо, в ветвях которого могли бы и птицы укрыться…  Живя на земле, поступай, как Христос — и Божье Царство придёт.

«Людям помогает Бог, – это знают «верные»; Богу помогают люди, – это знают «неверные». Вот почему: «Кто не несет креста своего, тот Мне не брат»: «Люди, помогайте Богу», братья – Брату. «Дети» это забыли; помнят «псы». Как же Ему не сказать: «Веры такой не нашел Я и в Израиле» (Мт. 8, 10)?» (Д.М.)

Иисус Христос запечатлелся в сердце самых разных народов. В разных верах мы можем найти сказания о Христе. Вот один из примеров…Что отличало Богочеловека от человеков? «Смрад какой!» – сказали ученики, проходя мимо собачьей падали. «Зубы как белы!» – сказал Иисус.

Это только мусульманская легенда – не Аграф; но кто ее сложил, тот знал о Христе что-то, что-то в Нем любил, чего мы уже не знаем, не любим; точно глазами в глаза Его заглянул и увидел, как Он смотрит на всё и чего ищет во всём: уж если в падали это нашел, то что же найдет в живом..». (Д.М.)

Что мы в первую очередь обычно ищем в людях? Плохое. Дескать, всё бы хорошо, но вот беда — плох он тем-то и тем-то. Если бы так Господь относился к нам, то никто не был бы достоин не то, что вечной жизни, но и обычной земной. Господь ищет в нас хорошее: за что можно нас помиловать. Не следует ли и нам так относиться к людям? “Образ бо дах вам”… (Ин. 13: 15) То есть: “Я дал вам пример: как Я делаю для вас, поступаю с вами, так и вы творите друг другу.”

«Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди их (Мт. 18, 20), — вот основа видимой Церкви в Евангелии, а вот и невидимой – на полуистлевшем клочке папируса, найденном на краю Ливийской пустыни, – может быть, гробовой ладанке:

Там, где двое… они не без Бога; и где человек один, – Я с ним.

Если именно сейчас, как никогда, мы одни, то это – самое драгоценное, подлинное, как бы только что сегодня сказанное, прямо из уст Его услышанное, слово. Каждый из нас не ляжет ли в гроб и не встанет ли из гроба, с этой ладанкой: «Я – один, но Ты со мной»?» (Д.М.)

«И где человек один, — Я с ним», — пусть эти слова будут нам немеркнущей путеводной звездой, помогающей преодолеть тяготы земной жизни. Ведь каждый из нас не один! Это самые утешительные слова, которые когда-либо сказаны в мире!

(Продолжение следует)

12 просмотров

Марина Попова

About Марина Попова

Основатель и главный редактор журнала "УРОКИ ВЕРЫ"

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.